Представьте себе мир, где мелодия не существует отдельно от движения, а слово обретает силу лишь в напеве. Где звук рождается не ради красоты, а как необходимое действие — чтобы созывать стадо, чтобы славить новобрачных, чтобы оплакивать усопших или чтобы дуб вырос высоким, а лён — долгим. Это мир, в котором сама жизнь была пронизана ритмом и интонацией, а пение было такой же естественной потребностью, как дыхание или речь. Эта музыка не знала нотных записей. Все её богатство хранилось в коллективной памяти носителей традиции и передавалось из поколения в поколение устным путем. Поэтому каждый напев был живым существом, способным меняться, но хранящим в себе неизменное зерно традиции.
Звуковысотная организация ранних славянских напевов дышит древностью и простотой. Это узкообъемные, часто ангемитонные (лишённые полутонов) ладовые конструкции, звуковой объём которых не превышает квинты. Таковы архаичные календарные заклички или плачи. Но душа народа не стояла на месте – в более поздних жанрах, особенно лирических песнях, рождаются уже широкообъемные, развитые звуковысотные системы, способные выразить всю сложность человеческих чувств. И, пожалуй, главное чудо славянской музыки – её многоголосие. Оно не было выученным по партитурам, а рождалось естественно, как шум леса или плеск волны. Оно включает в себя и гетерофонию, где голоса чуть расходятся от одной мелодической линии, и бурдонную диафонию, где один голос тянет ровный фон (бурдон), а над ним вьётся основной напев, и функциональное двухголосие, где у «басов» – главная тема, а верхний голос «парит» сольным подголоском, который на Украине зовут «дишкантом», а в Белоруссии – «горяком». Иногда, особенно у южных славян, рождается и трёхголосие.
В этой музыке важен каждый оттенок. Весенние заклички, призывающие птиц и тепло, до Благовещенья полагалось петь тихо и в доме, а после – громко и на открытом воздухе, давая силу освобождённому голосу. Духовные стихи у гроба пелись приглушённо, а во время календарных поминок на кладбище – полным, открытым звуком, чтобы голос достиг мира предков. Эти тембровые законы не были универсальны, они имели ярко выраженную локальную специфику, создавая уникальный звуковой облик каждой деревни, каждого региона.
Жанры народной музыки делятся на приуроченные, то есть жёстко привязанные к времени, сезону или обряду, и неприуроченные. Календарные песни, обслуживающие годовой круг – древнейший пласт. От зимних колядок, где ряженые пели: «Не ходи, мороз, по дворам, / Не студи, не знобь наших детушек!», – до летних купальских напевов, сопровождавших очищение огнём и водой: «Ой, рано на Івана, / Ой, рано на Купала...». Каждый обряд имел свой звуковой код. Позднее сформировались песни семейных обрядов – крестин, свадьбы и похорон.
Свадебные песни, распространённые повсеместно, оформляли драму перехода: плачи невесты прощались с девичьей волей («Отдавали меня, младую, / За чужую дальню сторону...»), а весёлые корильные песни и величания устанавливали новые социальные связи между родами.
Особый, древнейший мир – это плачи (голошения). Похоронный причет – это не песня, а импровизационное воплощение горя, где слово рождается вместе с рыданием и особым типом плачевого интонирования. «Ты прости-прощай, мой батюшко, / На чужой дальней стороне / Не я твое тело хоронила...» – пелось в рекрутском плаче, который, как и бытовой плач по случаю пожара, пелся на напев похоронного. Любопытно, что летописи говорят о мужских погребальных плачах, но современная традиция – исключительно женская. Колыбельные песни, убаюкивая дитя, часто оказываются стилистически близки к этим обрядовым жанрам. На Русском Севере бытовали даже «смертные байки» – колыбельные для умирающих, чтобы облегчить переход в иной мир.
Музыкальный эпос – это гордое наследие воинской и народной славы. Русские былины-старины, звучавшие только на Севере под мерный перебор гуслей: «Как во славном во городе во Киеве, / У ласкова князя у Владимира...». Украинские думы, исполнявшиеся кобзарями под аккомпанемент лиры. Юнацкие песни южных славян, славящие героев. Все они пелись сольно, декламационно-сказовым напевом, подчиняя музыку эпическому повествованию.
Звук гуслей выступал как отдельный рассказчик. Мерный, переливчатый, без резких атак — он создавал особое гипнотически-повествовательное пространство. Он не заглушал слово, а обволакивал его, окутывал фоном, на котором рельефнее выступали образы былинных сюжетов. Техника игры, как правило, была основана на бурдоне — непрерывном звучании открытых струн, и гетерофонии — мелодическом «расходе» голосов от единой темы. Это создавало ощущение развертывающегося полотна, где главная мелодия-сказ то и дело обрастала подголосками-узорами.
Жизнь в движении также обретала свой звук. Хороводы водили не для забавы – им приписывались магические продуцирующие функции. «Хороводы водили, чтобы лён долгий родился, чтобы жито росло», – говорили в народе. У южных славян хоровод, движущийся против солнца, назывался «мртвачко» (мёртвое) и использовался в похоронных обрядах. На Русском Севере хороводы («метища», «петровщины», «горка») часто прикреплялись к главным престольным праздникам, образуя целые циклы. Плясовые песни сопровождали как аутентичную пляску «в две ноги» или сложный «пересек», так и заимствованные, но обрусевшие кадрили и польки. А для координации коллективного труда служили особые трудовые припевки – по сути, ритмизованные командные возгласы.
Инструментальная музыка, хоть и занимала более скромное место, была неотъемлемой частью быта. Славянский инструментарий разнообразен: от дударских дуд и трембит до скрипок и цимбал. В русской традиции в ход шли и бытовые предметы – пила, коса, рубель, гребешок, а также природные материалы – береста, лист, рыбья чешуя.
Пастушеские рожки и жалейки были не просто инструментами – на них нашептывали «отпуск» - заговор для охраны стада, а игра «заигрывала пасть зверю». Инструменты наделялись демонической силой: волынка часто считалась «чертовой», а свирель – «Божьей». Игра на них была преимущественно мужским делом, часто связанным с профессией (пастух, солдат), хотя у русских были и чисто женские инструменты – кугиклы (флейта Пана) и трещотки.
Музыка в народной культуре была прежде всего кодом, языком для выражения фундаментальных смыслов. Через неё выражалась ключевая оппозиция земного и потустороннего миров. Обрядовое пение было тем самым «языком», на котором говорили с «тем светом» и предками. Оно обладало упорядочивающей функцией, организуя время и пространство. Ей приписывались мощные магические функции: продуцирующая (влияние на урожай, приплод) и апотропеическая (защита от града, ведьм, сглаза). Через музыкальные жанры, закреплённые за определёнными половозрастными группами (девичьи, бабьи, мужские песни), отражалась социальная стратификация. Музыка фиксировала изменение статуса человека в свадьбе или похоронах, регулировала нормы поведения через корильные или величальные песни и выполняла психорегулирующую функцию, давая выход горю в плаче или коллективно преодолевая тоску в лирической песне.
Эта музыка жила в системе локальных традиций, каждая со своим звуковым лицом, своими жанровыми предпочтениями и видами многоголосия. Ареалы древних жанров были компактны, как островки древнего знания, а поздние, вроде лирических песен или частушек, растекались широко. В народном же сознании песни были почти одушевлёнными материальными субстанциями. Их можно было «набрать полное решето» или «похоронить», передавая их силу земле, как делали с масленичными песнями. Песня могла мыслиться как ипостась души человека, поэтому умершего поминали пением его любимых песен. Названия песен были самой жизнью: по времени («христославные»), по обрядовому предмету («венковские»), по исполнителю («бабьи»), по труду («жнивные»), по месту («полевые»), по движению («кривульки») или по рефрену («ладо», «алилёшные»).
Музыка, голоса народа, в нем слышны и шум леса, и стон земли, и вечный вопрос человека о своей доле. И пока звучит где-то в деревне старая песня или задорная частушка под гармонь, жива и неразрывна эта тонкая, но прочная нить, связующая прошлое, настоящее и будущее.
Автор: Дарья Коваленко
