Погружаясь в изучение материальной культуры Древней Руси, мы редко задумываемся о том, что буквально стоит у её основания. Между тем, история того, во что обувался человек, — это уникальный ключ к пониманию всей системы его бытия. Она хранит в себе информацию о климатических условиях и доступных ресурсах, о развитии ремесла и торговых связей, о жестких социальных градациях и неочевидных эстетических предпочтениях. Пожалуй, ни один другой элемент повседневного костюма не демонстрирует с такой наглядностью разрыв и взаимосвязь между архаичным укладом деревни и стремительной жизнью города, между миром природы, откуда брали лыко и кожу, и миром культуры, где эти материалы превращались в предметы имеющие статусную, и сакральную ценность.
Лапоть, как указано в энциклопедическом труде «Славянские древности», был архаическим видом плетеной обуви, известным преимущественно у восточных славян. Однако его роль в культуре далеко выходила за рамки простого предмета. Подобно другим плетеным, связанным, скрученным предметам из древесного материала (бороне, венику, веревке, решету), лапти применялись в магической практике в качестве оберега или средства, стимулирующего плодородие. Особая сила приписывалась именно старым, изношенным лаптям (осмёткам). Эта символика связывания и кручения определяла их использование и в аграрной магии. При посадке капусты например, в конце каждой грядки зарывали старые лапти, чтобы кочаны были крупными и плотными. Эта же символика в её негативном аспекте проявлялась в строгих запретах плести лапти в день ржаного засева, иначе стебли могли скручиваться и клониться к земле. В свадебном обряде лапти могли быть подарком жениха невесте. В южнорусских областях жених собственноручно плел для избранницы нарядные «писаные лапти», а в Белоруссии при сватовстве бросал украшенный разноцветными «дубчиками» лапоть в середину хаты — согласие невесты выражалось в принятии этого дара.
В погребальной практике восточных славян лапти часто предпочитались другой обуви, что связывалось не только с приверженностью к архаике, но и со способностью плетеных изделий противостоять нечистой силе и защитить покойника. Даже в XIX веке, когда в повседневности лапти уже вытеснялись, для умерших часто готовили особые «смертные лапти», веря, что в сапогах с железными подковами «ходить на том свете тяжело».
Как мощный оберег старые лапти вывешивали у скотного двора, у ворот дома, полагая, что нечистая сила или дурной глаз «сломится», засмотревшись на их переплетение, напоминающее крест. Д.К. Зеленин в специальной работе «Русские народные обряды со старой обувью» (1927) отметил: "Во всех них есть одна общая черта: в качестве старой обуви употребляются исключительно изношенные лапти (плетенная из древесной коры низкая обувь с длинными веревками для привязывания ее к ноге), известные в говорах под названием осметков и отопков".
Жизненный цикл лаптя, от плетения до уничтожения, был окружён плотным кольцом магических предписаний и запретов. Например, у белорусов считалось, что изношенные лапти нельзя сжигать в домашней печи, иначе у домочадцев будут «преть и болеть ноги»; их следовало выбрасывать на мусорную кучу (шуметник) или забрасывать на крышу. В Полесье старые лапти вывозили на поле, веря, что это поможет урожаю проса. Особенно суровые запреты касались святок («святых вечеров»), когда любые действия, связанные с кручением и связыванием (в том числе плетение лаптей), были табуированы, дабы не спровоцировать рождение увечного приплода. В смоленских деревнях рассказывали случай: «Брат лапти плёу у коляды. Сплел, а овца окотила ягнёнка, и в яго были зубы па всей галаве, як лапти». Ритуальное уничтожение старых лаптей часто приурочивали к аграрно-календарным праздникам. В украинско-белорусской традиции их сжигали в купальских кострах вместе с другой отслужившей утварью — метлами, бочками, боронами, что символизировало очищение и обновление. В Брянской области на Ивана Купалу связки старых лаптей подвешивали на жердь и сжигали с песней: «Лапти старые уйдуть, / А к нам новые придуть./ Беда старая уйдеть, / А к нам новая придеть».
Но параллельно с этой сакральной значимостью, в народном сознании лапоть прочно ассоциировался с простолюдином, деревней и простотой, что закрепилось в яркой фразеологии. Лапоть стал метафорой простоватого, неискушённого человека, о чём говорят поговорки: «Мы тоже понимаем, не лаптем щи хлебаем»; «Лапоть знай лаптя, а сапог — сапога». Ироничное обращение «баба деревенская в лаптях» или «восударыня в лаптях» встречалось в текстах шуточных обрядов.
Этот богатейший символический пласт, однако, не отменял того, что в практическом, хозяйственном смысле лапоть был самой распространённой обувью крестьянского населения на протяжении многих веков, что подтверждается как археологическими находками (хоть лыко и плохо сохраняется), так и письменными источниками. Для русского человека отсутствие даже простой обуви было признаком крайней нищеты. В зависимости от материала лапти у русских назывались: лычники (из лыка), мочалыжники (из мочалы), верзники или ивняки (из коры ивы), вязовики (из вяза), берестяники (из бересты), соломянники (из соломы). Наиболее распространенными были лапти из липовой коры. Технология плетения, насчитывавшая десятки региональных вариантов, была доведена до совершенства.
Но мир обуви Древней Руси отнюдь не ограничивался лыком. Уже в ранних городских культурных слоях, особенно в Новгороде, где лапти не носили, а условия для сохранения органики уникальны, археологи находят тысячи образцов кожаной обуви. Все новгородцы носили кожаную обувь. Здесь не было лапотников, русские летописи называют лапотниками бедняками. Обычной обувью в Новгороде были кожаные туфли. Найдено много целых
туфель — мужских, женских и детских.
Эти находки систематизированы и детально изучены в классических работах таких исследователей, как Б.А. Колчин («Труды Новгородской археологической экспедиции», 1959 г.) и П.Г. Гайдуков. Анализ новгородской обуви позволяет проследить эволюцию от простых поршней (прабошней) – обуви из одного куска сыромятной кожи, собранной на ремешок, – до сложных, сшитых изделий.
Однако настоящим прорывом стало распространение в городах техники шитья из выворотной заготовки (подошва и верх сшивались с изнанки, а потом выворачивались). Эта технология, детально реконструированная по находкам, позволила создавать анатомичную, плотно сидящую на ноге обувь. Новгородская коллекция, насчитывающая сотни экземпляров X-XIV веков, демонстрирует невероятное разнообразие: туфли, поршни, полусапожки, башмаки с разными видами креплений. Их украшали тиснением, прорезным орнаментом (техника «ажур», когда под прорези подкладывалась цветная ткань), вышивкой шёлком. В работе А.В. Курбатова «Кожаное дело древнего Новгорода (по материалам Троицкого раскопа)» (2004) приводится анализ технологических швов, видов кожи и даже реконструкция кроя, показывающая высокий уровень стандартизации ремесла. «В погребении Nº 1 хорошо сохранились боковые края детали с равномерно рас- положенными прорезями (шириной 7-9 мм) для кожаной оборы шириной 6-7 мм. Носок и пятка, вероятно, были сшиты нитями, но установить это невозможно.»
Сапог занимал вершину обувной иерархии. Это была дорогая, статусная обувь, часто упоминаемая в контексте воинской культуры. В духовных грамотах (завещаниях) московских князей сапоги неизменно фигурируют среди ценного личного имущества. Для их изготовления использовался сафьян – тонкая, мягкая, крашеная кожа высокого качества, часто импортная.
Опись имущества новгородского боярина XII века, сделанная археологами включает фрагменты тонкой узорчатой обуви, не характерной для рядовых горожан. Женская обувь, судя по тем же новгородским находкам, была изящнее, с более мягким подъёмом и богаче украшена.
Лапоть же, просуществовавший вплоть до середины XX века, являлся памятником колоссальной символической насыщенности традиционной культуры. А изящные кожаные туфли из новгородского культурного слоя – не менее красноречивое свидетельство изощренного вкуса и высочайшего мастерства древнерусских ремесленников, чьи изделия по праву занимают место в материальной истории Европы.
Автор: Дарья Коваленко
