Представьте себе мир, где время обладает не только длительностью, но и качеством. Где годовой круг — это не просто череда месяцев, а пульсация двух противоположных состояний бытия. Одно состояние — «скоромное»: время изобилия, шумных праздников, плотских радостей, супружеской близости и тяжёлого труда на земле. Другое — «постное»: период тишины, строгости, духовной сосредоточенности, воздержания и иного, внутреннего труда. Этот фундаментальный ритм, наложенный церковным календарём на древнюю аграрную основу, определял всё — от распорядка дня до устройства космоса в народном сознании. Пост был не эпизодом, а самой тканью, из которой ткалась традиционная жизнь, особым законом, вступавшим в силу на недели и месяцы, меняющим суть вещей, отношений и даже окружающего пространства.
Это был закон, пронизывающий все уровни существования. В постную среду или пятницу замирала не только кухня. Прекращались свадьбы и сватовство, затихали весёлые песни — их место занимали псалмы и духовные стихи. Запрещались ссоры, брань, судебные тяжбы. Мужик прятал в погреб косушку, а бабы откладывали в сторону красные ленты. Мир будто задерживал дыхание, отказываясь от всего, что связано с «телесным» избытком. Это состояние «говения» распространялось на предметный мир с поразительной естественностью. В крестьянской избе заводилась отдельная, «постная» посуда — горшки, миски, ложки, которые не касались скоромного масла или молока. Деревянную дежу (кадку) для кваса, тщательно выскобленную и вымытую в Чистый четверг, откладывали в дальний угол, говорили, что она «постится» или «говеет». Молчание церковных колоколов в дни Страстной седмицы воспринималось не как отсутствие звука, а как их собственное, торжественное воздержание. На некоторых колокольнях даже висели особые «постные» колокола, вроде знаменитого «Голодаря» в Новгороде, чей медный голос звучал только в это особенное время, отмечая его сакральный статус.
Зачем была нужна эта всеобъемлющая перемена? Современному человеку сложно понять, что воздержание было не самоцелью, а мощнейшим ключом, отпирающим двери к самым разным целям. В первую очередь, пост был жертвой и платой. В архаическом сознании, чтобы что-то получить, необходимо что-то отдать. Суровая аскеза воспринималась как универсальная жертва высшим силам, способная умилостивить их. Эту логику мы видим в утилитарных обрядах. Чтобы выпросить у апостола Марка дождь в засуху, украинцы Подолья строго постились в его день. Пастух, выходящий с отарой в Юрьев день, знал: если он оскоромится, то и «вовк буде сі скоромити вівцями» — волк не будет щадить его скот, ведь их связь с природой была прямой и безотказной. Пост был выкупом: потеряв нательный крестик, чтобы отвести надвигающуюся беду, полагалось отпоститься три пятницы подряд.
Во-вторых, пост был очищением и оберегом. Он создавал вокруг человека и общины защитный кокон, делающий их невидимыми или неуязвимыми для враждебных сил. Самый яркий пример — свадебный обряд. Жених и невеста в день венчания часто ничего не ели. Их ложки на общем столе могли поворачивать ручками к центру — знак воздержания. Это защищало молодых от порчи, которую легко было навести через еду и питьё. Родильница с новорождённым до крещения также питались из отдельной, «постной» посуды, ограждая себя от сглаза в самый уязвимый момент жизни. Воздвижение, когда, по поверьям, гады уходили под землю, требовало максимальной строгости: варили постный борщ, веря, что это убережёт от укусов змей на весь будущий год. Перед опасной охотой на медведя гуцульский охотник постился и молился, стремясь избавиться от человеческого запаха, который мог спугнуть зверя, — здесь очищение имело и буквальный, физический смысл.
В-третьих, пост был способом получения знания. Он делал человека восприимчивым к тайным знакам. Девушки, желавшие увидеть во сне суженого, строго постились в Андреев вечер или перед Рождеством, ложась спать голодными. Существовало поверье, что человек, выдержавший строжайший пост в последние три дня перед Пасхой, мог в течение следующих трёх дней узнать дату собственной смерти. Пост открывал духовное зрение.
Но, возможно, самая фундаментальная роль поста — быть границей. Чёткой, ясной, общепонятной линией в самом устройстве мироздания. Он отделял «своих» от «чужих» в этническом и религиозном смысле. Христианская идентичность буквально приравнивалась к практике воздержания. Пост отделял человека от нечистой силы. В сербских заговорах от болезней демона упрекали: «Ты из веры вышел, в пост мясо ешь, кровь пьёшь!» Нарушитель поста сам уподоблялся такому демону, выпадал из человеческого чина. Эта классификация работала даже в мире природы: в Малопольше рассказывали, что медведь происходит от человека, а доказательством служило то, что он, как и люди, соблюдает Рождественский пост, когда лежит в берлоге и сосет лапу.
Нарушение этой священной границы считалось страшным, онтологическим преступлением. Народная эсхатология рисовала ужасающие картины посмертной кары. В русских «обмираниях» — рассказах побывавших на том свете — женщина, не соблюдавшая пост, обречена вечно есть в аду то живых, то гнилых червей. По польской легенде, Бог превратил человека в филина именно за скоромную пищу в постный день. Македонцы верили, что такой грех равносилен повторному распятию Христа, и сам грешник будет распят в иной жизни. А зачатие ребёнка в пост воспринималось как причина будущих врождённых уродств — немоты, слепоты, слабоумия. Потеря ритуальной чистоты угрожала искажением самой природы человека.
Особый, глубоко личный смысл имел пост как обет и искупление. Это была добровольная аскеза, принимаемая по обещанию или для умилостивления высших сил. Пожилые люди, особенно женщины, часто брали на себя дополнительный пост по понедельникам, веря, что святой Понедельник станет их проводником через мытарства после смерти. Старообрядцы были убеждены, что душа, не отпостившаяся сорок дней перед кончиной, недостойна их погребального чина. Что же делать, если смерть внезапна? Находился выход: шесть старушек, уже «отъевших» свой пост, могли «допостить» за умершего, взяв на себя по неделе строгого воздержания. Это был акт высшей христианской милости и солидарности.
Когда же период воздержания подходил к концу, его не просто забывали. С ним совершали ритуальное прощание, подчёркивая его материальность и инобытийность. Пост нужно было «проводить». У западных славян это называлось «погребением поста». Горшок с пустой постной похлёбкой — польским «журом» или словацким «киселём» — торжественно выносили за околицу и разбивали. Вешали на шесте деревянную «селедку» или сжигали чучело, символизирующее постную пищу. В Поволжье в конце Рождественского поста делали из соломы «Филиппа» и сжигали его, «провожая Филиппа». Словенцы, ломая старую ненужную утварь на Страстной неделе, говорили, что «толкут пост». А в Моравии детям, спрашивавшим, куда делся пост, показывали на крышу соседнего дома: мол, он там спрятался. Так сакральное время, исполнив свою функцию, изгонялось, уничтожалось или прогонялось, уступая место новой фазе жизненного цикла — шумному, изобильному мясоеду.
Пост на протяжении многих веков структурировал хаос, вносил порядок в социальную жизнь, маркировал ключевые точки судьбы. В нём сочетались глубочайшая архаика магического жертвоприношения и высокие христианские идеи очищения души. Это была сила, которая из простого «нельзя» извлекала возможность управлять непредсказуемым миром, наполняя самый будничный крестьянский быт смыслом. Время поста было временем иных правил — правил, которые делали человека не рабом ограничений, а творцом и хранителем собственного мира.
Автор: Дарья Коваленко
