Как бы ни звали этот праздник в разных уголках славянского мира – будь то русская Масленица, польская Zapusty, чешский Masopust, болгарская Сирна неделя или хорватская Fašiangy – суть его одна: это громкая, дымная, блино-масляная точка отсчёта, последний рубеж перед строгим Великим постом. Это неделя, когда народный календарь с хрустом переламывается пополам: позади – зима и мясоед, впереди – весна и воздержание. Но прощаться с уходящим годом славяне собирались не в тихой грусти, а в оглушительном громе костров, хмельном чаде обжорства, в ярких плясках и таком буйстве красок, что захватывает дух. Это был праздник на грани, где жизнь била через край, чтобы обеспечить плодородие полей, скота и людей на весь грядущий год.
Представьте себе морозный воздух, пахнущий дымом и жжёным маслом. Вот по улице везут на шесте соломенное чучело – символ всего старого, отжившего, и вместилище плодородной мощи. Его уничтожение – апофеоз праздника. Сожгут на костре, утопят, разорвут на части, а пепел раскидают по полям. «Гори, Стояне, вештице!» – кричали в Македонии, поджигая нитку с халвой, в надежде, что вместе с ней сгинет и зловредная ведьма, покушающаяся на благополучие общины. Огню доверяли всё: и остатки скоромных блинов, чтобы «молоко горело», и старые корзины, в которые «упаковывали» грехи односельчан. В Страндже, подняв такую горящую корзину на палках, выкликали на всю округу: «Кто украл быков у дяди Стойка, пусть горит, как эта корзина!» – вот она, народная критика в действии, и «судили» не только воров, но и блудников, и пьяниц.
А пока главный персонаж доживает последние деньки, жизнь кипит. Всё в движении, всё ради будущего роста. На западе – танцуют до упаду, прыгают, чтобы «репа выросла большая, как тыква!». На востоке – водят бесконечные хороводы «у полотно», через всё село, чтобы лён удался в волокно долгим и крепким. Девушки распускают косы – символ жизненной силы, парни меряются удалью в кулачных боях, а то и специально дерутся. Катаются с гор – кто дальше прокатится, у того лён длиннее будет. Шум, гам, звонкое пение – всё это магия, заклинание земли на богатый урожай.
И конечно, лейтмотив – плодовитость. Масленица была смотром молодожёнов. Тех, кто сочетался браком в прошлом году, вывозили на всеобщее осмеяние и «испытание»: закапывали в снег, волокли по сугробам, заставляли целоваться на морозе. В Польше женщин – сажали на перевёрнутую борону или на мешок с золой и тащили в корчму, где новоиспечённая жена должна была угостить всех. А тем, кто засиделся в холостяках или девках, выносили общественный приговор, привязывали к ноге колодку или подвергали другим символическим наказаниям – обществу нужны новые семьи, новые жизни!
Но царствовала на празднике, конечно, Плоть в её самом простом, телесном проявлении. Обжорство возводилось в ранг добродетели и магического ритуала. Ели «сколько раз собака махнёт хвостом» или семь раз в день – по числу недель поста. Белорусы шутили, что подпоясывались на Масленицу лыком и ели, пока оно не лопнет. «Хочь пузо роздайсь, а Божий дар не останьсь!» – говорили украинцы, доедая последние крошки скоромного. Блины, оладьи, пончики-крафне, вареники, щедро политые маслом – «щоб тэлятки ласые на цыцку были!». Это был пир на весь мир!
Но Масленица была не только про изобилие, но и про границы – между мирами, между временами, между своим и чужим. Неслучайно в эту «тонкую» неделю особенно активизировалась нечистая сила. Южные славяне были убеждены, что именно на масленицу ведьмы-вештицы летают и вредят. Поэтому столько обережных действий: костры, горящие стрелы, пускаемые во все стороны, шум, трескотня, ряжение в страшные маски – всё это создавало магический барьер, «огненный круг», защищавший деревню от тёмных сил. Само ряжение часто понималось как способ «обмануть» нечисть, прикинувшись таким же страшным духом. А переход от скоромного к постному маркировал и другую границу – между жизнью и смертью. Обильная еда была и поминальной трапезой по уходящему году, по усопшим предкам, которых незримо приглашали на пир. В Белоруссии, например, первый блин часто клали на слуховое окно или божницу – «для родителей». Так праздник оказывался мостом, соединяющим живых и мёртвых в едином круговороте бытия.
Интересно, как масленичная символика интерпретировалась и переосмыслялась в разные эпохи. Церковь долго боролась с языческим размахом праздника, пытаясь вложить в него христианское содержание – отсюда и «Сырная седмица» как подготовка к посту, и акцент на примирении. В дворянской культуре XVIII-XIX веков масленичные гуляния, катания на тройках и блинные пиры становились элементом светской жизни, ярмаркой невест и красочным фольклорным спектаклем. А в советское время, когда религиозная составляющая была изъята, Масленица пережила удивительную реинкарнацию. Её сделали сугубо светским, почти спортивным праздником проводов зимы, сохранив самые зрелищные элементы: сжигание чучела, хороводы, блины, конкурсы и потехи. И эта живучесть лишь доказывает, что праздник отвечал каким-то очень глубоким, архетипическим потребностям.
Одним из самых живучих воспоминаний перешедших и в наши дни, стала тема прощения. Русское «Прощёное воскресенье» – гениальная социально-психологическая инновация, выросшая из буйства предшествующих дней. После всей вакханалии, обжорства, публичных «разборок» и символических наказаний нужно было заново собрать общину в единое целое. Ритуал взаимного испрашивания прощения («прости меня, грешного») и ответного целования был не просто церковным предписанием, а жизненной необходимостью. Он снимал накопившуюся за год социальную напряжённость, гасил обиды, возникшие во время самих масленичных «судилищ» и критики. Это был акт коллективной психотерапии, который позволял с чистым сердцем и обновлёнными отношениями вступить в строгий пост. Подобные мотивы были и у других славян: завершение карнавального «суда» над Карнавалом, когда вину за все грехи возлагали на чучело и уничтожали его, – тот же механизм очищения через перенос и устранение «козла отпущения».
А что же оставалось после чучела? Магия остатков. Пепел от сожжённой Масленицы
не просто развеивали – им удобряли поля и огороды, втирали в шерсть скотине, иногда даже подмешивали в семена для посадки урожая. Сила, заключённая в ритуальном объекте, не исчезала, а переходила в землю, становясь залогом плодородия. Точно так же поступали и с ритуальной пищей. Крошки от последнего, «прощального» блина могли заложить за икону – на сохранение благополучия в доме до следующей Масленицы. В Словакии кусочек обрядового печенья «скошички» хранили в сундуке с бельём, чтобы оно не переводилось. Даже солома из чучела, разобранного после праздника, шла в дело – ею набивали матрацы или подстилали скоту, веря, что она принесёт здоровье и плодовитость.
А после всех дымов и пепла, после шумного пира, наступала тишина — первая, звенящая тишина наступающей весны. И люди выходили на оттаявшие пригорки, глядели в сыроватую синеву неба и начинали закликать. Не праздновать уже, а звать, молить, тянуть её, красную девицу, из-за тёмных лесов, из-за синих морей.
Это были не песни, а голые, как весенние ветки, крики-заговоры, выкрикнутые всем миром, чтобы эхо понесло:
«Весна-весна, на чём пришла?
На сошечке, на бороночке,
На овсяном снопочку,
На ржаном колосочку!»
Это и было главное колдовство Масленицы — не только прогнать, но и приманить. Каждый сожжённый костёр был сигнальным огнём для весны: «Иди к нам, тут светло и ждут!». Каждый испечённый блин — маленькое солнышко-приманка. Вся неделя была огромным, на весь мир, заклятием: «Ярись, жизнь, приходи, сила!».
И весна откликалась. Не сразу, не в понедельник. Но уже в прощёный день в воздухе висел её влажный, обещающий запах. А вскоре на проталинах, точно в ответ на человеческий зов, расцветала первая мать-и-мачеха — один из угольков от того самого, масленичного костра. И тогда казалось, что это не просто цветок, а самый настоящая, живая весточка от Весны, принесённая жаворонком. В ней было написано всего одно слово, которое и было итогом всей шумной, дымной, блиной недели: «Иду».
Автор: Дарья Коваленко
