Сам-то ведь дед-домовой — это ласка, зверек такой. Ушки черненьки. Она скотину новую не любит, завьет гриву-то. А у меня серых овец не любила, так все гоняла овец-то до ночи… Заберется на спину и гоняет. Это-то домовейко и был, ласка-то (Архангельская обл., Черепанова 1996, 45).
В традиционной культуре Древней Руси дом считался не бездушным строением, а живым организмом, наделённым душой. Эта душа, однако, не была абстрактной — она персонифицировалась в конкретном образе, известном нам как Домовой. В системе народных верований он выступал настоящим «хозяином» жилища, связующим звеном между загробным миром и миром людей. В дохристианской традиции, согласно языческим представлениям, домовым становилась душа умершего предка. С принятием христианства появились легенды, которые объясняют происхождение домового от нечистых духов либо от согрешивших людей. Домашний дух как языческое божество не перестал почитаться людьми после принятия православия, что свидетельствует об особом отношении народного сознания к духу - «хозяину».
Так кто же он такой, этот загадочный "хозяин" дома? Если собрать воедино все народные описания, перед нами предстает удивительный образ.
Чаще всего Домового видели в облике древнего старика — приземистого, лохматого, порой целиком покрытого шерстью. Цвет его шерсти мог быть разным — от седого до рыжего или даже черного, причем считалось, что у богатых хозяев Домовой бывает более "пушистым", а у бедных — почти голым. Интересно, что его часто описывали с длинными ногтями и косматыми ладонями, что придавало образу одновременно и человеческие, и звериные черты.
Но самая удивительная особенность Домового — его способность быть "своим". Он буквально отражал тех, с кем жил. Если в доме жили мужчины — он представал в мужском облике, если одни женщины — принимал женский образ. Более того, он мог выглядеть как нынешний хозяин дома или даже как недавно умерший член семьи, становясь своеобразной связующей нитью между поколениями.
Как настоящий дух-оборотень, Домовой легко менял обличья. Он мог превратиться в кошку, собаку, зайца или даже медведя с человеческой головой. При этом народная мудрость подмечала: шерсть животного, в которого он превращался, всегда совпадала по цвету с волосами хозяина дома. Эта деталь как бы подчеркивала — Домовой не просто живет в доме, он является его частью, продолжением самой семьи. Такая изменчивость и "подстраиваемость" под хозяев делали Домового особенным существом — не просто духом, а настоящим воплощением самого дома, его душой и хранителем.
Пространство дома для Домового было строго разграничено. Он был хозяином всего, но предпочитал определенные, пограничные места, маркирующие переход между мирами. Его царством была печь — сакральный центр дома, а также запечье и подпечье, считавшиеся входами в иной мир. Другими его владениями были красный угол, что подчеркивало связь с предками, а также порог, чердак и подпол — рубежи, отделяющие внутренний, освоенный космос дома от внешнего хаоса. Он мог обитать и в хлеву, у яслей, опекая скот, а по некоторым поверьям, его «домиком» служила подвешенная во дворе еловая ветка с густой хвоей. У него была даже своя «дорожка», которую нельзя было занимать, иначе можно было навлечь гнев «соседушки» и заболеть.
«Сижу подле печи и чую, как кто-то меня ширяет в бок. Я напугалась сразу и думаю: либо взглянуть. Обернулась. Вроде кто идёть, а никого не видно. Это меня сатана за что-то наказал, вот и привиделся хозяин.» (Записано в с. Гремяченское Рамонского р-на Воронежской обл. от Фомичёвой Е.В. 1915 г.р. Запись Сотниковой Н.И., 1994 г. АКТЛФ)
«Шалости» незримого хозяина подчинялась строгому времени. Как и вся нечистая сила, он проявлял себя по ночам, занимаясь хозяйством, тогда как день проводил в покое на своем излюбленном месте. Его нрав особенно обострялся в переломные точки года: на Рождество он мог «беситься», на Ивана Купалу — «замучивать» лошадей, а в ночь на Егорья — заплетать им гривы в замысловатые косы. В поминальные дни он выходил из подполья, вновь подтверждая свою связь с миром усопших. Увидеть его было трудно и опасно, но существовали особые ритуалы: в полночь на Рождество или Пасху следовало подняться на чердак с освященной свечой, или же в полнолуние взглянуть на мир через хомут, который служили магическим фильтром, открывающим взору иное.
Статус Домового в семье был уникален. Он был мифологическим главой дома, и его отсутствие считалось катастрофой, ведущей к нищете, падежу скота и гибели семьи. Он выполнял всю невидимую работу: поддерживал огонь в печи, сушил зерно, убирался и охранял добро от воров. Но главной его заботой был скот. Отношение Домового к животному зависело от его масти. Любимую лошадь или корову он холил и лелеял — чистил, кормил, заплетал гриву и украшал ленточками. Ту же, что пришлась «не ко двору», он безжалостно изводил, загонял под ясли и лишал корма. Поэтому перед покупкой новой скотины хозяин старался узнать предпочтения духа, например, разглядев цвет его шерсти через магическую борону.
Помимо хозяйственных функций, Домовой был вестником судьбы. Он не терпел ссор, лжи и неряшества, наказывая зачинщиков беспорядка ночными шумами, битьем посуды или тем, что сбрасывал одеяло со спящих. Его главной ролью было предсказание будущего. Он общался с домочадцами через знаки: добро предвещал ласковым прикосновением мохнатой ладони или смехом, а беду — стуком, воем, хлопаньем дверей или леденящим душу прикосновением голой руки. Его появление в облике хозяина, особенно в его шапке, считалось неумолимым предвестником смерти. Но он же мог и отвести беду, разбудив хозяина при пожаре или подав знак хозяйке о попавшем в беду теленке.
Говорит домовой редко, сообщая о будущем зауками, жестами, а если и речью, то похожей на шелест листьев иди завывания ветра. Спящих, домовой шиплет до синяков. Иные, если смогут опамятоваться, спрашивают: к добру или к худу? любя или не любя? И удостаиваются ответа: домовой погладит мохнатой рукой, скажет ласковое слово, засмеется - к счастью, выбранит, заплачет, продолжает зло щипаться - к худу.
Иногда вскочит сонному коленями на грудь и душит человека, впрочем, никогда до смерти. При этом домовой бранится по-русски грубым, глухим голосом, раздающимся как будто со всех сторон сразу. Когда он душит, то отогнать его можно только такой же русской бранью, и это верно: если всегда опомнишься и проснешься. Иные в это время спрашивают: к добру или к худу? – и дедушка зло завывает: к ху-у-уду! (В. Даль «О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа»/1846г.)
Поэтому, отношения с таким могущественным соседом строились на принципах уважения и диалога. Его задабривали, оставляя на ночь в условленном месте ломоть хлеба, горшок каши или рюмку вина. К нему обращались почтительно — «хозяин», «дедушка», «соседушка». При переезде в новый дом его торжественно приглашали с собой, перенося в горшке с углями из старой печи или пуская первой в новое жилище кошку, в чьей шерсти, как считалось, и скрывался дух.
Один раз это уж я не помню, когда видела во сне. Вот ляжу я… Прям мне на на ноги навалился. А я пощупала, а вот как кошка, мягкый. А у нас и кошки не было. А я, прям, взяла, так-то во погладила и всё, пропал. (Записано в с. Нижняя Байгора Верхнехавского р-на Воронежской обл. от Варвары Михайловны Долгих 1931 г.р.)
В фольклорной традиции наряду с классическим мужским образом домового устойчиво присутствуют и мифологические рассказы о женских воплощениях домашнего духа. Эти персонажи отличаются значительным разнообразием внешних характеристик: они могут представать как высокими, так и низкорослыми, приятными или отталкивающе страшными, покрытыми шерстью либо облаченными в традиционную крестьянскую одежду. Важной особенностью является то, что женские духи часто фигурируют как матери, появляющиеся вместе с детьми, что подчеркивает их семейную, «домашнюю» сущность. Яркой иллюстрацией служит следующий случай: «Мама спала дома, выйти захотела. А ночь лунная была, она увидела: женщина, вся в голубом, волосы черные, коса длинная, прядет. Около нее мальчик лет четырех сидит, черненький, стриженый. Она шелохнулась – и в голбец, все исчезло» [Правдивые рассказы… 1993: 39–40]. В описаниях внешности таких существ неизменно акцентируется традиционная женская одежда — сарафан, юбка, платок, рубаха, что визуально отделяет их от мужских вариантов духа. Функционально женщина-домовой, как правило, занята привычными домашними делами: прядением, просеиванием муки, а иногда ее встречают с утварью в руках или даже обвешанную продуктами, что символизирует ее роль подательницы благ. Нередко в народной традиции происходит семантическое слияние этого образа с другим женским духом — кикиморой, что осложняет их четкое разграничение. Примечательно, что существование женской ипостаси домового является общепризнанным фактом в научной литературе и отмечается всеми исследователями славянской мифологии.
Домовой всегда был душой дома в самом прямом смысле — незримым фундаментом, который связывал воедино семью, хозяйство и предков, превращая простое строение в настоящую крепость, наполненную смыслом, памятью и жизнью.
Автор: Дарья Коваленко
