За окном медленно, словно нехотя, кружатся первые пушистые хлопья. Мир за считанные часы преображается: резкие очертания крыш и оголённых деревьев сглаживаются, звуки приглушаются, а воздух наполняется тем особенным, зимним светом. Для нас, современных людей, это красивое начало сезона горячего чая, уютных вечеров и предвкушения праздников. Мы видим, как дети, задрав головы к небу, пытаются поймать языками снежинки, а потом с визгом несутся с горки на ярких ледянках. Их смех на морозном воздухе кажется самой чистой и естественной музыкой этого времени года. Зима в нашем восприятии — это почти сказка: время волшебства, искрящегося снега и беззаботных забав.
Но если бы мы могли услышать эхо этого детского смеха, отражённое в глубине веков, мы различили бы в нём иные, куда более серьёзные ноты. Для наших далёких предков, живших на землях Древней Руси, падение первого снега было не началом сказки, а мощным природным сигналом, сакральным рубежом. Это был момент, когда «природа умирает или засыпает, а земля заболевает и отдыхает». Весёлый визг детей, скатывающихся с горки, для человека той эпохи был частью большого и важного обряда, от которого зависело, будет ли летом урожай. А задорная свалка в снежки или игра в «царя горы» могла быть отголоском ритуальных противоборств, призванных защитить мир от хаоса долгой ночи.
Те самые яркие пластмассовые ледянки, на которых сегодня носятся с горок дети, — отдалённые потомки гладко отполированных лошадиных лопаток, катульки (заостренные впереди доски), решета, обмазанные навозом и покрытые коркой льда, замерзшие шкуры животных, кору, старые корзины. Впереди такого импровизированного «транспорта» привязывалась верёвка — и за неё держались на спуске, и с её помощью тянули снаряд обратно наверх. Само слово «сани» — исконно русское, хотя в разных краях звучали и другие названия: возила, дровни, каптана, избушка. Катались не только с естественных склонов, но и на глади замерзших водоёмов, где сани мог толкать вперёд помощник, а порой в качестве тягловой силы использовали и животных. Особой же удалью и инженерной мыслью отмечены появившиеся в XVII веке в России и Северной Европе сани с парусом для яростного бега по льду — прямые предшественники современных буеров, чьи первые прототипы, как считается, родились из практической необходимости голландских рыбаков.
Радостный азарт, с которым современные подростки играют в хоккей на залитом катке, — это эхо невероятно популярной в средневековом городе суровой командной игры в мяч на костяных коньках, «клюшкования». Даже безобидная традиция лепить снежную бабу или строить снежную крепость восходит к сложным обрядовым практикам.
Почему же веселье и игра были так важны в это, казалось бы, суровое и опасное время? Ответ кроется в самом восприятии зимы. С первым снегом мир вступал в состояние глубокой трансформации. Граница между миром живых и миром предков, истончалась. Нечистая сила, по поверьям, становилась особенно активной. И в этой тревожной, пограничной атмосфере шум, смех и коллективное ликование выполняли функцию оберега. Громкие крики катающихся с гор, гул толпы на кулачном бою, весёлые песни колядовщиков — всё это создавало магический шумовой щит, «отпугивающий» тёмные силы зимы.
Катание с гор, особенно в святочные и масленичные дни, было не просто развлечением. Оно напрямую, связывалось с будущим урожаем и жизнью. Считалось, что стремительный спуск ускоряет в человеке «жизненные токи», которые, в свою очередь, пробуждают уснувшую землю, обеспечивая молодёжи счастливую долю, а старикам — продление жизни. А также, чем дальше и азартнее прокатишься, тем выше взойдёт летом лён. Это был коллективный ритуал «заказа» на плодородие, в котором участвовали все, от мала до велика. Даже форма многих ледяных горок, которые специально заливали у рек, могла иметь символическое значение, олицетворяя собой мировой столп или мост между небом и землёй.
А если продвинуться дальше про истории можно отметить широкие гуляния и величественные горки во времена Екатерины II. Величие Екатерининских гор измерялось не только восторгами публики, но и беспрецедентными инженерными масштабами. Это была не постройка, а целый игровой континент изо льда и позолоты.
Сердцем комплекса являлся фантастический центральный павильон работы Растрелли — двухэтажное здание длиной около 60 метров, больше напоминавшее загородный дворец, чем место для забав. Его венчал изящный купол с восьмигранной башенкой, где на самом верху замерла золочёная фигура амура, будто осеняя собой всё веселье. Внутри царила роскошь: верхний отапливаемый этаж с паркетом для отдыха после катания, два круглых зала — для обедов и азартных игр, а внизу — сплошные застеклённые двери, стиравшие границу между теплом интерьеров и искрящимся холодом скатов.
Но главным чудом был сам спуск. Его длина достигала 302 метров — путь от павильона до «Зала на острову», который можно было преодолеть за считанные мгновения на особых колясках. Это был аттракцион на все сезоны: зимой скаты покрывали идеальным льдом, а летом по ним катились на колёсных экипажах. Фасады горы были настоящим произведением искусства: 86 колонн и 36 пилястр с резными капителями, лепнина, статуи, позолоченные вазы, ажурные каменные балюстрады. Для отделки Растрелли требовал лучшего: «берлинскую лазорь», чистое золото, дорогой лак. Даже кровля была выстлана белым железом и украшена резной балюстрадой. Горка сияла и сверкала, становясь видимым воплощением имперского праздника.
Уникальность этого места оценил даже взыскательный гость — инкогнито путешествовавший по России римский император Иосиф II. В 1780 году, под именем графа Фалькенштейна, он был настолько впечатлён царскосельской катальной горой, что лично попросил у Екатерины II её чертежи. Императрица, польщённая, распорядилась изготовить для высокого гостя подробную модель этого инженерного дива.
Само катание было изысканным ритуалом. Спускались не на шкурах или рогожах, а на специальных изящных колясках на колёсиках. Впервые императрица опробовала горку 31 июля 1759 года, о чём осталась пометка в камер-фурьерском журнале. Но горка была не только для стремительных спусков. На её вершине располагались две высокие карусели, миниатюрный фаэтон и даже две хитроумные деревянные лошадки, которые позволяли «скакать» по специально настеленному дощатому настилу. Простояв более трёх десятилетий — срок по любым меркам значительный — эта гора стала не просто развлечением. Она превратилась в архитектурный манифест, доказывающий, что народная удаль и царственное величие могут слиться в одном порыве — в едином, сверкающем, стремительном полёте.
Поэтому, наблюдая сегодня за безудержной радостью детей, впервые увидевших снег, или слушая их звонкий смех на катке, мы становимся свидетелями невероятного культурного путешествия. В этом смехе, доносящемся с каждой современной снежной горки, живёт отголосок той древней, непоколебимой веры в то, что после самой тёмной зимы обязательно придёт весна. А исконные катальные забавы — это тот редкий случай, когда радость тела напрямую говорит с душой традиции. В стремительном полёте с ледяной кручи, в вихре снежной пыли и звонком смехе растворяются все заботы, и человек ощущает себя частью чего-то вечного и глубоко родного. Это состояние, когда можно беззаботно прыгать от счастья, бегать сломя голову, кататься на санях с гор, не просто развлекаясь, а воспроизводя древний ритм жизни своего народа. В такие моменты и рождается то чувство полной, осмысленной сопричастности, которое философы издревле искали в природе счастья.
Автор: Коваленко Дарья
Автор картины: Сычков Федот Васильевич (1870-1958)
